Их лучше брать у греческих таверн - мальчишек с невозможными глазами. Все, что на них, они снимают сами. Сто тысяч лет вот этой связке вен!
Николай Леонардович Уперс (23 июля 1950, Потсдам - 15 апреля 1993, Гамбург) - поэт и прозаик. До эмиграции в Германию (в 1991 г.) жил в Москве. При жизни автора вышли в свет два небольших сборника его стихов - "С черного хода" (М., 1987) и "Оды Горной Швейцарии" (Мюнхен, 1991) и прозаическая дилогия "Далмацийский Кюстин" (Кельн - Франкфурт-на-Майне, 1985) и "Констанца Юстиниана" (Ганновер, 1992), повествующая о похождениях "торгпредского щелкопера" Костеньки Юстина. Книги эти изданы микроскопическими тиражами и практически ненаходимы. Из подготовленных мною, душеприказчиком Н.Л. Уперса, посмертных публикаций его сочинений стоит отметить "Апокрифы Феогнида" - цикл из 168 псевдоантичных октав, написанных от имени древнегреческого поэта Феогнида Мегарского и обращенных к юноше Кирну, и незаконченную поэму "Второе рождение" (Urbi. Вып. 24. СПб., 2000).Публикуемые ниже "Адриатические сонеты" тематически связаны с сюжетом уперсовской прозаической дилогии и писались, по-видимому, в качестве приложения. Алексей Пурин
Николай Уперс
I
Сначала улыбаются лукаво: что баловства, помилуйте, смешней - щекотки, извлечения корней, чужого сердца, бьющегося справа?
Но чем тесней объятья, тем черней зрачки - и вот окончена забава, Лаэрт и Гамлет! Выпита отрава, пылает рана - яд смертельный в ней.
В конвульсиях - вот-вот испустишь дух, вот-вот родишь (зовите повитух!) - ты вьешься (да и я тебя не краше):
раздуты ноздри, перекошен рот... Сначала ухмыляется Эрот, прицеливаясь в трепетное наше...
III
Их лучше брать у греческих таверн - мальчишек с невозможными глазами. Все, что на них, они снимают сами. Сто тысяч лет вот этой связке вен!
Их поцелуи слаще, чем фалерн. Их можно мастурбировать часами. Вообразив у куроса на сраме дешевый пирсинг, их представишь член.
Их терпкий запах, жаркий и степной, и после стирки веет от постели. В их мятых смоквах дремлет горький зной,
внезапной вылетающий блесной до самых верхних родинок на теле, до рта. Их сперма пахнет бузиной.
V
Пожалуй, и зарезать за десяток динаров мог бы. Мог бы! Но пока он спит, обняв подушку. И щека хранит измятой ткани отпечаток.
Что влажного прекрасней желобка тосканского и Умбрии лопаток! Он так хорош от темени до пяток, что снова устремляется рука
моя сжимать твердеющий початок в золототканной жесткости лобка - и гаду моему не до оглядок.
И хоть его дремота глубока, он весь цветет в ответ на мой припадок - все горячей от каждого толчка.
VIII
Черный крест на груди итальянца да кольцо - больше нет ничего на сияющем теле его: свет включи - и ослепнешь от глянца!
....................................... ....................................... Раздевался в подобии танца - и стояло уже у него.
На паркете - его сапожок (а второй - черт-те где, под кроватью?), и мешает торчащий ожог
задыхающемуся объятью... О, еще раз шепни это "О!", с жарким пеплом мешая его!
X
В притоне - как у Жерико на тонущем плоту "Медузы" - матросов сваленные грузы. Вон тот со мной пойдет легко.
Он пьян. "Добавить хочешь, друг?.. Текила, ром, зеленоглазый?.." Между второй и третьей фразой ("С резинкой?..") он лишится брюк.
Немного слов в матросском рту - но разве дело в пре натужной? Ладонью гибкому хребту
легко придам изгиб я нужный. Он всхлипнет. И упряжкой дружной мы жадно канем в немоту.
XI
Такая свежесть здесь и слизь, как будто ангелы поссали, а после, ахая, еблись и друг у друга отсосали.
Гляди, как смяты облака, как палевая даль поката, как их ребристые бока озарены огнем заката!
Как пахнет семя их и пот! - росой, озоном, донным илом... Ты думал, больше нет их? Вот!
И им, таким большим и милым, тот Зверь, который в нас живет и губит нас, поверь, по силам.
XIII
Был ясный полдень в знойный день июля. Но страсть (как смерть, внезапна и темна) не одолела скинутого льна - и плоть моя вошла в тебя, как пуля.
Ты, опершись на столик у окна, млел, сладость содроганья карауля; ты был Нижинским - весь в тенетах тюля! - и под ладонью плавилась спина.
Под скрип качелей и ребячий гомон, раскачиваясь, твой литой бамбук бил, как язык - о колокол (по ком он?),
о ляжку, о живот... и вот, упруг, он удлинился в пальцах - точно глина налитого по горлышко кувшина.
XIV
На дудочках немых, на окаринах, еще в эдеме слепленных, в два рта играли до утра. И нагота твоя светлела, как ландшафт в долинах
(холмистых, подле Пизы где-нибудь). Живот - весь в дымке синеватой. Грудь - с двумя сосками нежными (о, сладко!) - освещена решительней. Лопатка -
во тьме - что скат тосканского холма. На лунной ляжке (я схожу с ума!) - бесстыжий плод, еще налитый соком:
банан и груша, груша и банан... О, я не видел благодатней стран! Как сладостно на свете жить жестоком!
XV
Я подобрал его на полдороге из Сплита в Ключ. А через полчаса в лесу (еще не высохла роса) с него слетела маска недотроги.
О, как блаженно вздулись паруса волшебных мышц на этом юном боге, как он на плечи мне закинул ноги, как в жаркий лаз вползла моя оса!
....................................... Два мотылька мерцали над поляной, качалась тень примятого цветка
на коже, жадно дышащей и пряной, светло стекало семя с завитка его волос - и мы сплелись лианой.
XVIII
Чилиец или перуанец - Джон-Маркос, девятнадцать лет. Ни волоска на теле нет до чресел - только смуглый глянец.
Зато уж ниже - чистый Пан. Прическа Маугли. Давая, он страстно стонет, подвывая, как зверь, попавшийся в капкан.
Люблю любить его в лесу (для колорита: мхи, лианы): с копьем весомым навесу
пронзенный мною мальчик пряный хрипит - и вдруг в траву поляны пускает длинную лесу.
XIX
Он тряпки снял и оказался в латах, которые носил еще Персей, и Марс, и рати конников крылатых - и сих прекрасней не было во всей
Вселенной. Все его вооруженье - короткий меч да лучезарный взгляд. Мне нравился изысканный наряд, им избранный для нашего сраженья.
Но странно, дивный панцирь не спасал его от ран и стонов: на колени он становился, пленник и вассал -
как на копье, несомый мной на члене трофей войны. Ты - Гектор, я - Ахилл: узнай же, как Патрокл меня любил.
XXI
Когда ложился, крестик деревянный снимал с груди, простор моим губам предоставляя щедро, мальчик странный... Но разве то, что мы творили, - срам?
Почти у всех есть родинка на горле, а у него еще - на животе и на ключице... Их уста не стерли мои, в святой касаясь простоте.
........................................ ....................................... И бумеранги трепетных лопаток
не покидали алчную ладонь, пока язвил нас, сладостен и краток, бесстыжий, но божественный огонь.
XXV
Сперва, слегка соприкасаясь тканью джинсовой, целовались мы. Но в ней нам с каждым мигом делалось тесней - и вожделенье ластилось к желанью.
Футболку - шуйцей - вверх, а брюки - дланью - вниз: наготой клубись и пламеней! Раскрой мне жерла розовых огней! О, да! Любовь подобна заиканью...
закланью... Ланью раненной обник в моих объятьях ты - и вот добычу влеку в постель, где речи двух заик -
еще невнятней... Что я там талдычу тебе, в тебе - твержу, твердея, тычу?.. И стон твой вдруг срывается на крик.
XXXI
Ах, так тонки и бесхитростны ткани Милета, что невозможно под их пеленой красоту скрыть! А особенно - если горячее лето запах лаванды и тмина мешает в порту
с запахом юного пота и бликами света. Люди, акации, море - все в белом цвету. Но Фаэтон уже тронул земную черту - если не ты, кто мне будет светить до рассвета?
Вот уже в храмах пахучие свечи зажгли. Время омыть и мою, золотую, от пыли знойного дня и паров раскаленной земли -
и распалить... Как хорош ты в сиянье и силе, в славе - как Тот Судия, что нас спросит: "Грешили?" Господи, нет! Только ангелов дивных ебли.
Фото Herb Klein
14 АВГУСТА 2013
Смотрите также
МОБИЛЬНАЯ ВЕРСИЯ
Магазин Sexmag.ru
Настоящий ресурс может содержать материалы 18+
* КВИР (queer)
в переводе с английского означает "странный, необычный, чудной, гомосексуальный".
МОБИЛЬНАЯ ВЕРСИЯ